«Мы уходим, оставляя после себя труп лагеря, законсервированный скелет целых эпох страданий и лишений». Рассказ политзаключенного Ильи Шакурского о том, как закрывалась мордовская колония строгого режима

В последнюю осень ни строчки, ни вздоха,
Последние песни осыпались летом,
Прощальным костром догорает эпоха,
И мы наблюдаем за тенью и светом.
(Ю. Шевчук)

Прощальные лучи багрового заката освещали стаи туч у горизонта, больше напоминающие собой высокие горы. Тени от уходящего солнца плавно двигались по золотым одеяниям окружающих лесов. Даже вечнозеленая хвоя сменила яркий насыщенный облик на более скромную и поблекшую расцветку.

Совсем недавно прошел дождик, открывший за собой перелив радужных красок в небе. Трава, все еще не поникшая от прихода первых заморозков, насыщалась последними глотками холодной воды. Свежестью вечерней поры наслаждался и я. Спортивный костюм, капюшон, зеленые кроссовки. Я бежал в неизменном темпе, круг за кругом, и ни на секунду не хотел останавливаться. Мои легкие приятно наполнялись воздухом. Соленая влага пропитывала одежду, а мысли с каждым пройденным кругом улетучивались в иные, давно уже отдаленные от меня пространства. Я бежал, улыбаясь лучам заката, хвойным ветвям, траве футбольного поля и потоку прохладного ветерка. Я будто бы убегал из этого места все дальше и дальше, мысленно покидая лагерь строгого режима. Огромный купол небес, его непривычный простор вычеркнул из моего визуального восприятия постройки бараков, штабов и вышек, из окон которой за моим счастливым бегом наблюдала скучающая сотрудница охраны.

Это были последние осенние вечера моего пребывания в одном из мордовских лагерей.

Ряд политических обстоятельств в стране в конечном итоге опустошил российские зоны. Были сомнения, где-то даже сопротивления данному процессу, но в конечном итоге под весом высших указаний традиционно пришло принятие. Лагеря закрываются…

«Закрыть-то легко, а вот снова запустить…», — ворчали сотрудники, ожидающие скорых переводов и сокращений, нарушивших их привычный комфорт. Мы же, заключенные, совсем не печалились от поглощающей лагерь тишины. Во всех регионах России одно за другим закрывались места лишения свободы. На их воротах повесили замки, а бараки оставались в холодном опустошенном беспорядке. Совсем скоро лишь свист сквозняков и перебежки голодных крыс будут сопровождать законсервированные территории зон.

На протяжении многих лет в этих местах не затихал гул и суета жизни заключенных, а теперь пришел конец. Лишь дикие птицы, прилетевшие из ближайших лесов, усевшись на соснах, воспевали наплывшую пустоту пространства.

В бараке, где собрались последние остатки заключенных в ожидании этапов, было прохладно, но в тоже время как-то уютно и даже комфортно. Это был один из тех бараков, в котором заключенный экс-градоначальник Нижнего Новгорода Сорокин проспонсировал ремонт, превратив первый этаж казенных квартир в благоустроенное помещение, где абсолютно растворялось ощущение пребывания в заключении. Полы были покрыты блестящим паркетом, волнистые потолки с блестками звезд имели различной степени подсветки, секции барака больше напоминали светлые детские комнаты, а пищевые отделения можно было сравнить с маленьким провинциальным кафе.

Каждый новый житель этого барака сразу же узнавал о том, что весь комфорт остался от Сорокина, который в свою очередь был этапирован для дальнейшего отбывания наказания в Омскую колонию, но это уже совсем другая история.

После вечерней пробежки, интенсивной тренировки или коллективной игры в волейбол я с чувством удовлетворительной бодрости стоял под струей горячего душа. Мгновениями меня посещало будто бы стыдливое осознание собственного парадоксального положения. Вроде бы я в тюрьме, в лагере, в неволе, но в тоже время все не так плохо, даже более чем удовлетворительно. Хотя опыт пребывания в  условиях заключения все же напоминал мне о бесконечном непостоянстве условий, которые в меньшей степени зависят от тебя самого. Ничто не вечно, ни страдания, ни удобства, ни работа, ни отдых. Все может оборваться в любой момент. Необходимо просто наслаждаться тем, что у тебя есть сейчас. Многие из нас все это заслужили.

На территории полупустого лагеря остался особый контингент, ожидающий специальных указаний из столицы по поводу дальнейших направлений наших судеб. Террористы, бандиты, госизменники, члены ОПС (организованных преступных сообществ, — Прим.) — все мы спецконтингент. Мы всегда выделяемся из общей массы осужденных не только клеймом профилактического учета, но и особым отношением со стороны администрации. Нам противопоказаны возможности смягчения режима и поощрения, мы можем с высокой вероятностью попасть в ШИЗО не за явное нарушение режима, а лишь потому что в стране начались праздники. Так мы и существуем весь свой срок, до самого его окончания, поэтому нас и называют «звонковые», то есть обреченные отбывать заключение без надежды на досрочную свободу.

Мы даже лишены возможности искупления вины кровью, хотя желающих среди нас, как правило, крайне мало. В общем, мы как никто другой заслужили свое положение последних заключенных мордовских лагерей строго режима. Мы заслужили пробежки на свежем воздухе, горячий душ в бараке и хороший ремонт, вечерние киносеансы и спокойное чтение книги с кружкой кофе по утрам. Основная масса заключенных — жители Мордовии и различные иностранцы — уже давно переехали в лагеря других регионов. В их жизни почти ничего не поменялось, где-то даже стало лучше, но а нас же ждали особые маршруты спецэтапов в самые разные места лагерных ветвей России, направления которых до самых последних дней были покрыты тайной. Интригующие рассуждения о неизвестности грядущего ежедневно самопроизвольно вырывались из уст оставшихся сидельцев. Что нас ждет? Относительные удобства и промышленная зона или холодный чулан и резиновые дубинки? Мысли об этом невозможно было выкинуть из своей головы даже в спокойных и комфортных условиях последних дней.

В секциях барака царят спокойствие и тишина. Сотрудники посещают нас довольно редко, в основном во время обхода и выхода на проверки, в остальное же время мы предоставлены сами себе. Мусульмане делают намаз, готовят плов и иногда спокойно обсуждают хадисы и суры (главы Корана и предания о жизни Пророка Мухаммада, — Прим.). Молодые наркоторговцы и так называемые «варщики» общаются на мемном интернет-сленге, бывшие скейтеры и геймеры обсуждают фантастику и возможности искусственного интеллекта. Члены бандитских группировок толпятся у турников и брусьев, обсуждая спортивное питание и комплексы упражнений. Так называемые «экономические» преступники чаще всего ностальгируют о прошлом и делятся друг с другом тем, что удалось спасти из нажитого на воле. Политзаключенные пьют кофе в беседке, обсуждают последние новости и шутят цитатами пропагандистских фейков. Ни шума, ни нелепого жаргона, ни бестолковой суеты и скандалов. Контингент оставшихся в основном состоит из большесрочников, которые ценят каждый свой день в заключении и стараются не просто отбыть его и вычеркуть из жизни, а оставить в копилке своего развития. По словам одного из льстивых оперативных сотрудников колонии, именно в уровне интеллекта заключается степень опасности преступника.

На окраине лагеря за высоким железным забором скрывается еще один барак, где находятся закрытые камеры ШИЗО и ПКТ (камеры штрафных изоляторов и помещений камерного типа, — Прим.). За высокими зарослями колючей проволоки видно лишь старую темно-серую крышу, под которой сидят местные узники крытой системы — принципиальные новоявленные экстремисты-авторитеты, чеченские боевики и «азовцы», неугодные администрации, побегушники, жалобщики, безумцы или отказники от работы. Всего их осталось примерно то же количество, что и нас, находившихся в лагере. Они также как и мы ждут своих особых этапов.

В связи с грядущим закрытием лагеря возникли побочные последствия в виде отсутствия хозобслуги, привоза баланды из соседнего лагеря особого режима и практически пустого ларька. Чтобы хоть как-то облегчить положение сидельцев под крышей, было принято решение аннексии столовой, где из оставшихся и предназначенных для нас ингредиентов питания мы начали делать дилетантские, но довольно сытные лепешки на весь лагерь. Используя редкую возможность, иногда мы жарили картошку и пекли блинчики. Некоторым до конца не верилось в происходящие, но допивая чай в прикуску с теплым пирожком, я все также думал о том, что многие из нас все это заслужили.

Ранним утром белая сорочка инея накрыла собой всю лагерную зелень. Барак все еще только пытался прогреться с первыми попытками включения отопления. Все достали из своих сумок зимние куртки, высоко подняли воротники и чаще стали заваривать горячие напитки. У крыльца барака каждый день собирались стаи продрогших, похудевших и до ярости голодных кошек, которые приходили к нам со всего лагеря. Привыкшие к ежедневной заботе со стороны зеков, они практически не умели находить себе пропитание самостоятельно. Около тридцати кошек и котов самых разных пород — больших, маленьких, пушистых, гладкошерстных, вислоухих, голубоглазых — окружали каждого из нас жалобным мяуканьем и почти что сбивали с ног. Остатки баланды в первую очередь доставались голодным малышам. Взрослые коты справедливо не возражали этому. Но с каждым днем кошек все же становилось меньше. Кого-то из котят удавалось отдавать местным сотрудницам, а кого-то мы находили мертвыми в траве. Выживали не все. Мы старались не думать о том, что станет со всей этой кошачьей стаей, когда из лагеря уедут последние из нас. Мы не были способны спасти всех, ведь этапировать с собой домашних животных запрещалось. Каждый утешал себя надеждой на то, что они все таки найдут тропы в соседний лагерь, а пока что опустошенные бараки оставались полностью в их владении.

Я в последний раз прогуливаюсь по затихшему лагерному пространству, стараясь зафиксировать в памяти его предсмертную опустошенность грядущего закрытия, его прощальные силуэты, его финал. Листья медленно укрывают  лагерные тропинки, их больше некому будет убирать. Природа постепенно овладеет этим местом, поглотив его в своей естественной красоте. Дикий хмель задушит своими зарослями бетонные заборы. Зеленый мох и маленькие серые поганки покроют собой опоры зданий. Травы возвысятся над всеми оградами.

Закрытие лагеря — не самый худший повод для переезда. За моей спиной остается лишь отрезок земли, окутанный пришедшей тишиной. Мы уходим, оставляя после себя труп лагеря, законсервированный скелет целых эпох страданий и лишений. Я мечтаю о времени, когда в мире не будет тюрем и лагерей. Когда тени опустошенных бараков станут лишь эхом темного прошлого. Я прошел сквозь темноту, которая рассеялась позади меня, и, я надеюсь, навечно. Наши шаги были последними на тюремных похоронах. Лагеря один за другим лишаются жизни, они теряют наши жизни, которыми питались столько лет, высасывая из нас год за годом. Не дайте им воскреснуть, не печальтесь о них, пусть их руины поглотит земля, а ветхость унесет с собой ветер, ибо ничто не вечно и каждой стене суждено рухнуть или быть поглощенной собственной тенью рано или поздно, однажды, в последнюю осень.

Илья Шакурский,
сентябрь 2025 года