«Здесь абсолютно все стучат друг на друга». Сотрудница больницы ФСИН отказалась отчислять часть зарплаты на «СВО», ее уволили, а потом к ней пришла ФСБ

— Как вы оказались в системе ФСИН?

— Просто пошла работать. В феврале 2025 года я устроилась в ЛИУ-32 — это туберкулезная больница для женщин-заключенных, входящая в состав медико-санитарной части № 24 (МСЧ-24). Моя должность называлась «начальник клинико-диагностической лаборатории». Я занималась исключительно вопросами медицинской диагностики.

До моего прихода лабораторией временно руководил биолог, но по закону эту должность должен занимать дипломированный врач. Незадолго до моего назначения это несоответствие вскрылось, и в больницу начали срочно искать доктора. Так я и попала в ЛИУ-32.

— Когда вы впервые поняли, что работа в структуре ФСИН отличается от работы в обычной больнице?

— Буквально через две-три недели после трудоустройства ко мне пришла сотрудница службы безопасности. Она проводила со мной беседу и запрашивала подробные сведения о моих аккаунтах в социальных сетях. Это уже было не очень приятно.

В конце марта 2025 года из главного офиса МСЧ-24 пришло распоряжение: сотрудники должны «добровольно» подписать согласие на отчисление процента от своей заработной платы на нужды «СВО». В нашей больнице работало около 47 человек. Из всего коллектива подписывать эту бумагу отказались только трое: я, рентген-лаборант и одна из медсестер.

Я пошла к главной медсестре узнать, чем нам грозит такой отказ. Объяснила:

«У меня есть убеждения, я не могу это подписать. Когда мне предлагали сюда устроиться, то говорили, что “СВО” меня никак не коснется, что это только для людей в погонах».

На что мне ответили:

«Ничего не будет. Не хочешь — не подписывай, в приказе ведь прямо написано: добровольное пожертвование».

На этом разговор закончился, и я продолжила заниматься своей работой.

Вскоре начались открытые конфликты с коллегами-врачами. В ординаторской во время обеденного перерыва постоянно включали радио с эфирами Соловьева. Однажды я не выдержала и попросила выключить, чтобы не портить аппетит. Меня спросили, чем меня не устраивает эта программа. Ну, я простыми словами и объяснила окружающим, чем, по моему мнению, Соловьев отличается от Геббельса — то есть практически ничем. Коллегам это не очень понравилось.

А еще спустя некоторое время они с восторгом обсуждали сюжет о том, как Путин съездил на рыбалку. Я позволила себе какую-то шутку: ну, дескать, вот уж действительно, радость для всех. Но никто эту иронию не оценил. Коллеги стали меня демонстративно избегать: со мной перестали обедать, старались не пересекаться в коридорах и тем более разговаривать.

— А как вы объясняете такую реакцию? Они правда искренне радуются, что Путин съездил на рыбалку, и готовы отдавать свои деньги на нужды «СВО» или это просто лояльность руководству?

— Это абсолютно искренне. Врачебный состав у нас был достаточно пожилым. У них были хорошие зарплаты, а еще и хорошие пенсии, и они действительно считали, что обязаны своим благополучием лично Путину. Они искренне не понимали, как можно относиться к власти иначе.

Ну, а кто позволяет себе другое отношение — тот враг. Так что скоро на меня пошли доносы. Мой непосредственный начальник вызвал меня к себе на разговор. Он прямо сказал:

«Я эти бумаги дальше отправлять не буду, мне с вами комфортно работать, вы адекватный специалист. Но поймите: здесь абсолютно все стучат друг на друга. В этом коллективе нельзя делиться личным мнением, вас подставят в любой момент».

Поначалу я даже не верила, что в реальной жизни возможен такой масштаб стукачества.

— И в итоге вас все-таки уволили?

— 4 июня 2025 года сразу после утренней планерки начальник попросил меня остаться. В кабинете вместе с ним находились его заместитель и главная медсестра. При них он заявил, что я должна уволиться прямо сейчас.

Выяснилось, что главному начальнику медсанчасти, полковнику медицинской службы в Красноярске, позвонили среди ночи из Москвы с требованием: «Почему у вас в штате работают нежелательные элементы? Немедленно избавиться».

Когда я спросила о причинах, начальник предположил, что поводом стали списки отказавшихся отчислять деньги на «СВО». Он сказал:

«Я-то вашу позицию знаю и понимаю, но сейчас у нас просто нет выбора».

Я не стала спорить, написала заявление по собственному желанию и пошла дорабатывать смену.

После обеда в лабораторию пришли два сотрудника службы безопасности в форме. Начался жесткий психологический прессинг. Они устроили мне часовой допрос, оскорбляли и открыто угрожали уголовным делом за «дискредитацию» армии. Заставили переписать заявление об увольнении еще раз — прямо под их диктовку.

Вечером я рассказала все мужу. У нас с ним схожие взгляды, поэтому он даже обрадовался, что я ухожу из этой структуры.

Но на следующий день, 5 июня, в нашу больницу лично приехал тот самый полковник из Красноярска. Он захотел поговорить со мной лично. С порога начал сокрушаться:

«Мне так жаль! Но вы же понимаете, у нас тоталитарное государство, вы не имеете права на личное мнение. Сейчас все для фронта, все для победы».

Я ответила: «Давайте без лицемерия. Вам ничуть не жаль. Если бы вам были нужны профессионалы, вы бы защитили сотрудника вне зависимости от его взглядов». На этом наш разговор закончился.

— Действительно закончился?

— Нет, конечно. В конце рабочего дня меня снова затащили в кабинет внутренней службы безопасности. Выложили на столе распечатки и фотографии. Поставили в вину, что у меня в Telegram на аватарке стоит фото Алексея Навального, а в «Одноклассниках» они нашли какой-то лайк под оппозиционным постом. Причем эти скриншоты им кто-то переслал в WhatsApp. Кто-то из коллег специально пролистал мою страницу за год, собрал компромат и отправил наверх.

Обвинения стали гораздо серьезнее. Я решила «включить дурочку»: говорила, что понятия не имею, кто этот человек на фото, картинка просто понравилась перед Новым годом, а потом я про нее забыла. Лишь бы вырваться оттуда. Меня заставили написать третье заявление об увольнении и предупредили: «Не дай бог вы где-то заикнетесь, что вас уволили принудительно — мы немедленно передаем материалы в ФСБ». У меня двое детей, рисковать я не могла, поэтому забрала документы и ушла.

На следующий же день у меня началась сильнейшая истерика, острая реакция на стресс. Меня госпитализировали в психоневрологический диспансер, где я провела 40 дней в стационаре. Первые три дня меня просто сильными препаратами вводили в сон, чтобы снять панические атаки и непрекращающиеся слезы.

После выписки я еще несколько месяцев принимала антидепрессанты. В октябре смогла выйти на работу в частную клинику — там был либеральный руководитель, которому были важны профессиональные качества своих сотрудников, а не их взгляды. Но фоновый страх у меня с тех пор остался: я стала панически бояться людей в форме и звуков сирен.

— Что было дальше?

— Прошел год, я уже если не забыла об этом инциденте на работе, то по крайней мере оставила его в прошлом. Но 3 июня 2026 года ровно в 7 утра ко мне домой постучались три следователя ФСБ с двумя понятыми. Показали постановление суда, где указывалось, что я подозреваюсь в госизмене и оказании помощи организациям, признанным в РФ экстремистскими или угрожающими безопасности страны.

Они заявили, что это «всего лишь оперативно-разыскные мероприятия», вели себя подчеркнуто вежливо. Но все-таки изъяли два телефона, ноутбук и повезли меня в управление ФСБ.

Там меня продержали шесть часов. Допрос проходил странно: 10 минут задают вопросы, потом на 20 минут уходят. Заходил начальник отдела, усмехался:

«Ну вы же понимаете, что мы про вас и так всё знаем, зачем вы глупости [в объяснительной] пишете».

Основной массив вопросов касался моих антивоенных комментариев в соцсетях. В частности, о том, что россиянам придется своими руками восстанавливать разрушенную Украину. Я прямо подтвердила: «Да, нам придется это делать — это наша общая ответственность за разрушения». Спрашивали про комментарий, где я писала о готовности «партизанить». Я объяснила: «Я врач и пацифист, насилие для меня неприемлемо. Под “партизанской деятельностью” я имела в виду исключительно распространение правдивой информации и просвещение людей».

В целом же сотрудники играли «добрых полицейских». Один из них даже рассказывал, что его прадед был расстрелян НКВД, а дед всю жизнь ненавидел чекистов. Когда мы говорили о войне, они вздыхали, соглашались, что границы были нарушены, но повторяли всякий раз: «Увы, это наша работа».

Через несколько часов в кабинет вернулся следователь. Он буквально сиял от счастья и сообщил: «Я дозвонился до руководства. Все в порядке, уголовное дело сейчас возбуждать не будем, обязуемся выслать вам официальное предупреждение по почте в конце июля или начале августа». При этом добавил, что при повторном доносе эта бумага станет отягчающим обстоятельством и мне будет гарантирована уголовная статья. Технику пообещали вернуть через две недели.

— И тогда вы решили бежать из России?

— Не сразу. Спустя две недели я пришла забрать изъятые телефоны и ноутбук. Дозванивалась у ворот около 40 минут. Наконец вышел другой следователь и абсолютно сухим, хамским тоном заявил: «Ваша техника отправлена на экспертизу в Красноярск. Ваш следователь в командировке, больше сюда не приходите, если надо — сами вас вызовем».

Я вернулась домой, зашла в свой Яндекс-аккаунт с компьютера мужа и проверила геопозицию устройств. Моя техника находилась вовсе не в Красноярске, а в самом центре Москвы. Стало ясно: силовики действительно готовят уголовное дело.

Я срочно связалась с правозащитниками из «ОВД-Инфо» и «Ковчега», которые перенаправили меня в «Первый отдел». Адвокат, изучив материалы и детали допросов, однозначно сказал: нужно незамедлительно уезжать из России, пока не закрыли границы и не выдвинули обвинения по статьям о госизмене или дискредитации.

К счастью, мой загранпаспорт как раз находился на финальной стадии оформления. На следующий же день после его получения я покинула страну. Позже от бывших коллег я узнала, что еще в конце лета 2025 года в ЛИУ-32 приезжали оперативники ФСБ и массово допрашивали персонал больницы о том, вела ли я среди сотрудников «антивоенную агитацию».

Сейчас я в безопасности. Мы с семьей думаем о будущем, строим планы, заново выбираем свой жизненный путь. Посмотрим, что у нас получится, но всё лучше, чем в тюрьме.